ГЕРМАНСКИЙ ВОИНСКИЙ ЭТОС

Аннотация. Римская культура довела до совершенства античное противопоставление цивилизации и внешнего «варварства». Упрощенное понимание различий между внутренним порядком, законностью, добродетелью и внешним хаосом не объясняет причин краха Западной Римской империи в IV веке н.э. Внешние политические и военные ошибки скрывают глубинную внутреннюю слабость омертвевшей античной культуры в столкновении с жизненной силой германской традиции, воплощенной в воинских доблестях, в ценностях свободы и независимости.

Введение.

Античный мир заложил в основу современного европейского (западного) мировоззрения основополагающее противопоставление цивилизации, как упорядоченного благополучного общественного устройства, и варварства, как хаоса насилия и нищеты. Однако крах античного мира убедительно показал относительность этого разграничения. Ценности цивилизованного мира далеко не всегда приносили эллинам и римлянам материальные и духовные преимущества над их соседями. В I–II веках н.э. в Римской империи гражданские добродетели и утонченность логического мышления сменялись моральной деградацией, развратом патрицианской знати и примитивной грубостью плебса, требовавшего исключительно «хлеба и зрелищ». Жизнь в городах могла давать их жителям,  римлянам и италикам материальный комфорт, но не гарантировала справедливости и безопасности.

Внутреннее ослабление метрополии вызывало осложнения на внешних фронтирах. В азиатских провинциях появлялись религии, которые быстро распространялись на западе империи и успешно вытесняли классические верования в олимпийских богов. В северо-западной Европе активно развивались два главных этнополитических течения – романское (кельтское) и германское. В родовых обществах складывались предпосылки появления классов и государственных институтов. Германцы постоянно усиливали давление на римские рубежи. В военных столкновениях прекрасно обученные и дисциплинированные легионеры сталкивались с плохо вооруженными, но храбрыми и самоотверженными противниками. Воинский этос германцев противопоставил новые доблести («тевтонскую ярость») римским упорядоченным традициям [2; 3; 7; 11]. 

Германцы в мирной жизни

В трактатах Публия Корнелия Тацита, написанных в 69–96 годах н.э. мы находим сетования на бедствия гражданских войн во время смены Римской республики империей [1; 5]. В «Жизнеописании Юрия Агриколы» историк писал о честолюбивых амбициях политиков, стремящихся прекратить вольнолюбивые речи в сенате и уничтожить понятие о совести рода человеческого. Честные ораторы и правдивые мыслители уничтожались или изгонялись из Рима, торжествовали грубая сила, пороки и коррупция. Поэтому в изучении истории Рима и соседних стран Тацит искал «примеры добродетели и утешение во зле» [9, с. 75].

Тацит в своих сочинениях оставил глубокое проникновение в сущность характера будущего германского феодального общества. Первобытные племена заложили основы рыцарской культуры Священной римской империи германской нации. Главным делом мужчины является война, а заслугой – победа над врагами. Сущностью индивидуальной доблести считается храбрость и верность долгу. Общественные отношения строятся на заботе вождя и старейшин о соплеменниках и на их ответном подчинении авторитетным сородичам. В период противостояния Римской империи германцы сохранили основы военной демократии. Обряд инициации, т.е. переход юноши в статус взрослого мужчины определялся церемонией вручения ему оружия, что соответствовало облачению молодого римлянина в тогу. Если в Риме строго запрещалось приходить на общественные собрания с оружием, то германцы обсуждали и частные, и общественные дела исключительно вооруженными [2; 6; 7]. 

В труде «О происхождении германцев и местоположении Германии» Тацит определял границы Германии между Рейном на западе и Дунаем на востоке, отделявших ее от Галлии и Паннонии. На северо-западе располагался Океан, т.е. Северное и Балтийское моря. Граница Римской империи и варварского мира очевидна: «хотя страна [Германия – авт.] и различается с виду, все же в целом она ужасает и отвращает своими лесами и топями». Римский автор полагал, что германские племена были мало затронуты Великим переселением народов. Это «особый, сохранивший изначальную чистоту и лишь на себя похожий народ… всем им присущ тот же облик: жесткие голубые глаза, русые волосы, рослые тела».  В сравнении с римлянами, италиками и греками германцы обладают главным признаком варваров – ленью и непостоянством. В отличие от «цивилизованных людей» они «способны только к кратковременному усилию… им не хватает терпения, чтобы упорно и напряженно трудиться». В то же время они неприхотливы и хорошо приспособлены к северному климату, т.к. «совсем не выносят жажды и зноя, тогда как непогода и почва приучили их легко претерпевать холод и голод» [10, с. 459–460].

Прародителем германского народа считался сын бога Туинстона Манн. Его три сына стали праотцами племен ингевонов, живущих на морском побережье, гермионов, обитавших в центральных землях, и всех остальных – истевонов. Представления о древних мифологических племенах были дополнены их повествованиями об их исторических наследниках – марсах, свебах, гамбривиях и вандилиях. Первые племена, изгнавшие галлов за Рейн, назывались тунграми или германцами. Позже это название распространилось на все остальные племена. Во время первых контактов германцев с римлянами политеизм двух народов приобрел заметное сходство. Тацит называл германских богов римскими именами: Вотана – Меркурием, Циу – Марсом, а Донара – Геркулесом. Но если римские боги все более вырождались в литературных персонажей, то германские аналоги сохраняли свою сакральную силу и авторитет в повседневной жизни.

В 253 году н.э. во время очередной междоусобной войны за имперский трон рейнские легионы были выведены из Германии и сражались в Италии за императора Валериана. Через открытую границу на нижнем Рейне на римскую территорию прорвались племена бруктеров, хамавов и сигамбров. Они впервые получили общее название «франков» (на древнегерманском языке «свободных») [8, с. 76–77].

Гай Плиний Старший (24–79) в своей «Естественной истории» уточнил типологию германских племен:

1. вандилии делились на бургундионов, варинов, харинов и гутонов;

2. ингвионы включали кимвров, тевтонов и хавков;

3. иствеоны и сигамбры жили на Рейне;

4. гермионы включали свебов, гермундуров, хаттов и херусков и населяли центральные области;

5. певкины и бастарны обитали на юго-востоке и граничили с даками на Дунае.

В раннем Средневековье произошло разделение северных германских народов, поселившихся в Скандинавии, восточных германцев – готов, вандалов, бургундов, герулов, ругиев и гепидов, их западных сородичей – тевтонов, кимвров, англов, саксов, варнов, фризов. На Рейне поселились батавы, убии, хатты и херуски, а на Эльбе – лангобарды, свевы, семионы и марсы (маркомассы).

Тацит зафиксировал в германских племенах начало политогенеза – выделения аристократии и зарождения государственной власти. Первые цари управляли германскими обществами в мирное время, а вожди руководили военными действиями. И те, и другие обладали властными полномочиями исключительно на основании личных заслуг, и в случае неудач легко сменялись. Тацит использовал для обозначения этого института латинский термин rex, тогда как германцы называли его kuning (конунг). Историк писал: «Царей они выбирают из наиболее знатных, вождей – из наиболее доблестных. Но и цари не обладают у них безграничным и безраздельным могуществом, и вожди начальствуют над ними, скорее увлекая примером и вызывая их восхищение, если они решительны, если выдаются достоинствами, если сражаются всегда впереди, чем наделенные подлинной властью» [10, с. 461].

Власть первых германских царей ограничивалась советом старейшин и народным собранием. Тацит сообщал: «о делах менее важных совещаются их старейшины, о более значительных – все; впрочем, старейшины заранее обсуждают и такие дела, решение которых принадлежит только народу». Цари и старейшины выступали в дискуссии в соответствии с их возрастом, знатностью и воинскими заслугами. Воздействие на принятие решения достигалось не прежним авторитетом, а красноречием и убедительностью доводов. Если предложение не одобрялись, германцы заглушали его шумом. Свое согласие они выражали поднятыми копьями (фрамеями), т.к. одобрение демонстрацией оружия считалось самым почетным и убедительным. По замечанию Тацита, «эти люди, от природы не хитрые и не коварные в непринужденной обстановке подобного сборища открывают то, что доселе таили в глубине сердца… на следующий день возобновляется обсуждение тех же вопросов, и то, что они в два приема занимаются ими, покоится на разумном основании: они обсуждают их, когда неспособны к притворству, и принимают решения, когда ничто не препятствует их здравомыслию» [10, с. 470].

Народное собрание выполняло не только функции совета, но и суда. Каждый полноправный германец мог предъявить обвинение и потребовать наказания преступника. Суровость наказания соответствовала тяжести преступления. За незначительные проступки виновники отделывались штрафами – определенным количеством лошадей, коров или овец. Предателей и перебежчиков германцы вешали на деревьях, а струсивших в сражении топили в болотах, забрасывая валежником.

Современные немецкие археологи обнаружили при осушении болот не только костяки мужчин, но и женщин, очевидно казненных за супружеские измены или иные тяжкие преступления против целомудрия. Прелюбодеяния были крайне редкими. Если жена изменяла мужу, то он остригал ей волосы и в присутствии всех родственников раздевал донага, выгонял из дома и гнал по деревне, нахлестывая бичом. Даже если прелюбодейке удавалось избежать казни, она больше никогда не могла выйти замуж. Германцы считали, что кару за злодеяния необходимо выставлять на всеобщее обозрение, а за позорные поступки скрывать. Тацит писал: «так ограждается их целомудрие, и они живут, не зная порождаемых зрелищами соблазнов, не развращаемые обольщениями пиров» [10, с. 463–464, 468].

Низкий уровень экономического развития «варваров» парадоксальным образом сочетался с более высоким уровнем морали. Германцы строго соблюдали обычаи в отношениях мужчин и женщин, родителей и детей. Моногамные браки преобладали, а вожди имели несколько жен не из-за своего любострастия, а чтобы подчеркнуть высокий общественный статус.  Тацит отмечал, что «юноши поздно познают женщин, и от этого их мужская сила сохраняется нерастраченной; не торопятся они отдать замуж и девушек». Для германцев брак – это священное таинство. Приданое предлагал муж жене, как доказательство своей способности содержать семью. В его состав обязательно входили не только одежда, домашняя утварь и женские украшения, но также быки, кони и оружие. Тацит писал: «чтобы женщина не считала себя непричастной к помыслам о воинским подвигам, к превратностям войн, все, знаменующее собой ее вступление в брак, напоминает о том, что отныне она призвана разделять труды и опасности мужа и в мирное время, и в битве, претерпевать то же и отваживаться на то же, что и он… так подобает жить, так подобает погибнуть» [10, с. 462, 467–469].

Германцы на войне

Основой общественной иерархии германцев был воинский этос. Статус мужчины в первую очередь определялся наличием или отсутствием воинских заслуг. Как и во всех других архаических политиях, в зарождавшемся германском феодализме возникали клиентеллы, в которых статус, достоинство и влияние патрона определялось количеством, боеспособностью и благополучием его сторонников. Тацит писал: «почет и слава не только в своем колене [племени – авт.], но и у соседних народов достается тому, кто отличатся числом и храбростью дружины… если дружинники упорно соревнуются между собой, добиваясь преимущественного благоволения вождя, то вожди – стремясь, чтобы их дружина была наиболее многочисленной и отважной. Их величие, их могущество в том, чтобы быть всегда окруженными большой толпой отборных юношей, в мирное время – их гордостью, в военное время – опорой».  

Главными воинскими доблестями германцев считались не только храбрость и умение владеть мечом и копьем, но также способность и готовность выручать товарищей, и в первую очередь, своих вождей.  Историк отмечал: «во время сражения для предводителя считается позором не превосходить всех храбростью, и для дружины постыдно отставать от предводителя. Ибо ожидает бесславие и позор на всю жизнь того, кто остался на поле сражения живым, потеряв предводителя. Защищать и оборонять его, своими подвигами возвеличивать его славу считается священной обязанностью. Предводители сражаются из-за славы, дружина – за предводителя».

Тацит объяснял постоянное давление германцев на северо-западные фронтиры Римской империи их воинственностью и стремлением к грабежам. Низкий уровень экономического развития рождал набеговую культуру. В обществе на стадии военной демократии гораздо легче можно было разбогатеть в удачном военном походе, чем упорным трудом в своей деревне. Молодой германец мог легче всего не заработать, а захватить коня и оружие после победы в сражении. Поэтому, замечал римский историк, «если родное племя цепенеет в продолжительном мире и праздности, множество знатных юношей отправляется к племенам, которые вовлеченным в какую-нибудь войну, и потому что покой этому народу не по душе, и так как среди превратностей битв им легче прославится, да и нельзя иначе содержать большую дружину, иначе как только насилием и войной… простое, но обильное угощение на пирах, то они у них вместо жалованья. Возможности для подобного расточительства доставляют им только войны и грабежи. И гораздо труднее убедить их распахать поле и ждать целый год урожая, чем склонить сразиться с врагом и перетерпеть раны… по их представлениям, потом добывать то, что может быть приобретено кровью, – леность и малодушие».

Тацит весьма критически относился к образу жизни германских «варваров». В патриархальном аграрном обществе военный этос сильно замедлял социальное, экономическое и культурное развитие. Историк писал: «когда они не ведут войн, то много охотятся, а еще больше проводят время в полнейшей праздности, предаваясь сну и чревоугодию, и самые храбрые и воинственные из них, не неся никаких обязанностей, препоручают заботы о жилище, домашнем хозяйстве и пашне женщинам, старикам и наиболее слабосильным из домочадцев, тогда как сами погрязают в бездействии, на своем примере показывая противоречивость природы, ибо те же люди так любят безделье и так ненавидят покой» [10, с. 465–466].

Как и у других «варваров», у германцев женщины обычно сопровождали своих мужей в походах. Во время сражений они располагались в тылу вместе со своими детьми. Воин в бою прекрасно понимал, что сражается не только за славу и почести, но и за сохранение своей семьи. Гибель часто была более предпочтительной в сравнении с бегством. Как известно, «мертвые сраму не имут», и погибшие уже не узнавали о печальной участи их жен и детей, обреченных на скитания в лесах или на рабство у победителей. Германские дружины, как правило, состояли из родственников и близких товарищей, поэтому взаимовыручка была естественной и обязательной нормой.

Во время грохота битв воины хорошо слышали вопли женщин и плач детей на соседнем холме или в роще. Тацит замечал, что «для каждого эти свидетели – самое святое, что у него есть, и их похвала дороже всякой другой… неоднократно бывало, что их уже дрогнувшему и пришедшему в смятение войску не давали рассеяться женщины, неотступно молившие, ударяя себя в обнаженную грудь, не обрекать их на плен, мысль о котором, сколь бы его не страшились для себя воины, для германцев еще нестерпимее, когда дело идет об их женах».  Историк делал из этой особенности германского этоса полезный практический вывод. Чтобы удерживать племена на имперском фронтире в спокойствии, целесообразно после военной победы требовать в заложники не сыновей, а дочерей царей и старейшин.

Германские племена в своем социально-экономическом развитии заметно отставали от галлов и поэтому гораздо слабее заимствовали римскую культуру. Множество городских центров в Галлии, более развитые коммуникации и товарно-денежные отношения облегчали романизацию местного кельтского населения. В северных лесах парадоксальным образом начался обратный процесс германизации («варваризации») римлян. В лагерях рейнской армии постепенно формировались поселки с торгово-ремесленным населением. Солдаты-ветераны после окончания службы оставались жить на старых квартирах. Когда легионы уходили, лагеря превращались в римские колонии со смешанным населением. Таким образом, появились Ульпия Новиомаг в Стране батавов и Ульпия Траяна у Ветеры [8, с. 81].

Германские племена заимствовали римское право и нормы организации магистратов. «Варвары» изучали латинский язык и получали должности на низших ступенях администрации. Ремесленники изучали более совершенные технологии, а купцы привыкали к денежному обращению и кредиту. Германизация римского крестьянства вела к разложению рабовладельческого строя, появлению колоната. По германским образцам разлагавшейся Римской империи появились зародыши будущих раннефеодальных государств вестготов в Испании, остготов в Италии и Паннонии, англосаксов на Британских островах, свевов в Северо-западной Германии, алеманнов в Юго-западной Германии и Швейцарии, франков на Рейне и в Северной Галлии, бургундов в Юго-восточной Галлии, вандалов в Северной Африке [4; 6].

Заключение

Тацит и другие римские авторы не стремились искать предпосылки и закономерности экономического и политического развития германской нации. Варвары на Рейне представлялись враждебной разрушительной силой, которую было необходимо сдерживать, не допуская в пределы имперских провинций. Эта сознательная слепота стала одной из главных причины краха Западной Римской империи. Однако рост внутренних неурядиц становился все более ощутимым. Еще в I веке во время правления Нерона и Веспасиана рейнские легионы часто оставались без денег и продовольствия. Голодные солдаты с некомпетентными офицерами охраняли границы ценой сверх-усилий и постоянного перенапряжения сил. Вспомогательные подразделения набирались из германских племен и были постоянными источниками волнений. Но после стабилизации ситуации в Риме положение на северо-западных границах быстро восстанавливалось.

Еще в начале III века мощь Римской империи на Рейне была незыблемой. Волны Великого переселения народов перекатывались через Дунай, но мало ощущались на Северо-западе Европы. Империи угрожали не военная сила «варваров», а их традиционная культура. Внешняя примитивность скрывала растущую жизненную силу, которую Лев Гумилев называл пассионарностью. Историки выделяли много вторичных факторов имперского упадка, которые были очевидны любому наблюдателю. Но политические перевороты, ошибки в военной стратегии и недостатки снабжения были внешней зыбью, скрывавшей мощные глубинные течения, изменявшие ход истории. Германский воинский этос был одним из таких течений.