Идеи структурализма и их критика в США

Аннотация. Самым модным течением философской мысли ХХ века, пожалуй, был структурализм (превращенный потом в постструктурализм). Он во многом «обслуживал нужды» постмодернизма. Труды структуралистов Бодрийяра, Делеза, Гваттари, Барта, Кристевой, Лакана и др. стали важным культурным кодом эпохи. Но некоторые западные философы и филологи, в первую очередь представители американской гуманитаристики, жестко критиковали модное направление.

Начнем с интересной цитаты: «Дестратификация – понятие постмодернистской номадологии, отражающее в своем содержании когнитивную процедуру снятия презумпции определенности структурной организации объекта. Структура в рамках данного подхода рассматривается лишь как моментный (и в смысле темпоральности бытия и в смысле аксиологической значимости) вариант организации ризоморфной среды, бытие которого обладает принципиально преходящим статусом» [1]. Это выдержка из электронной энциклопедии постмодернизма, которую составили А.А. Грицанов и М.А. Можейко. Пусть это будет своеобразным эпиграфом к тому, что последует дальше.

Философским базисом постмодернизма нередко называют структурализм и постструктурализм. Первое из этих течений гуманитарной мысли зародилось во Франции в послевоенный период, соответственно, большинство мыслителей, ныне относимых к структурализму и постструктурализму, являются французами. Делалось немало попыток найти общие основы (например, герменевтические) у этих двух течений. Что-то получалось, но постоянно раздавались голоса, что структуралистов очень трудно свести к единому знаменателю, а значит, их объединяют скорее по географическому признаку.

Впрочем, есть один момент, за который можно зацепиться: это своеобразный метод структуралистов, который можно назвать интеллектуальной атакой на объект – в попытке его опустошить, обессмыслить, разъять на части… Например, ученик Ролана Барта Антуан Компаньон написал книгу «Демон теории» (2001), где он разбивает множественные концепции художественности в литературе. Эту книгу можно свести к тезису: всё не подходит, все концепции плохие и все они легко опровергаются. Но самое интересное, что автор ничего не утверждает позитивно, по сути, оставляя читателя ни с чем… Книга изощренна и даже остроумна, но она ничего существенного не предлагает взамен критикуемого.

На эту особенность структурализма указывали еще в 70-е годы прошлого века советские литературоведы, например: «Структурализм отчетливо выявил слабые стороны позитивистского литературоведения, но сам их не преодолел. Критика лансонизма, академического литературоведения, у структуралистов отличается меткостью и справедливостью; однако им не удалось осознать литературу как исторический процесс и уловить эстетическую специфику этого процесса» [2]. Автор этих слов – литературовед Роберт Вейман из социалистической ГДР, поэтому понятно, что он транслирует во многом советские идеологические подходы. Тем интереснее указать, что и традиционно «буржуазная» (как говорили в СССР) гуманитаристика тоже частью была весьма скептически настроена по отношению к структурализму.

Почему же? Причин было много. Одна из них – терминологическая избыточность, «непрозрачность» структурализма. Цитата, с которой мы начали, была представлена для того, чтобы неискушенный читатель прочувствовал сложность, если не сказать запутанность теории, вызревшей в интеллектуальном лоне структурализма и постструктурализма. Поэтому, разумеется, далеко не все были в восторге от набиравшего силу течения, ставшего в 60-е годы ХХ века властителем умов на Западе, прежде всего в Европе. Впрочем, в Соединенных Штатах Америки также имелись свои структуралисты, может быть, крупнейшим из них был Роман Якобсон – в начале жизни подданный Российской империи (и, кстати, некогда близкий друг Маяковского), а впоследствии ставший профессором Гарварда. Его совместная статья с другим значимым структуралистом – французом Клодом Леви-Строссом о «Кошках» Ш. Бодлера [3] стала показательным, «хрестоматийным» применением структуралистского метода.

Итак, теперь дадим определение интересному нам направлению в научной мысли. Вот какую дефиницию предлагает «Новая философская энциклопедия»: «Структурализм – общее название для ряда направлений в гуманитарном познании 20 в., связанных с выявлением структуры, т.е. совокупности таких многоуровневых отношений между элементами целого, которые способны сохранять устойчивость при разнообразных изменениях и преобразованиях. Развитие структурализма включало ряд этапов: 1) становление метода – прежде всего в структурной лингвистике; 2) более широкое распространение метода; 3) размывание метода в результате включения его во вненаучные контексты; 4) критика и самокритика, переход к постструктурализму. Лишь периоды “становления” и “распространения” имеют четкую хронологическую определенность; другие этапы нередко накладываются друг на друга (как это произошло во Франции)» [4].

Однако наш разговор о структурализме был бы неполным, если бы мы не указали на его истоки, если не сказать – источник. Таковым, по общему мнению, является учение русских формалистов (10-30-е годы ХХ века). Например, Юлия Кристева – французский литературовед болгарского происхождения, классик европейского структурализма, признавала, что структурализм и постструктурализм вышли из опыта русских формалистов. Их теория стала важной вехой в области объективации гуманитарного знания в целом. Они поставили перед собой амбициозную задачу: предложить точный метод анализа такого «неточного» объекта, как произведение искусства.

Удивительно, но сегодня слово «формализм» стало нарицательным, оно употребляется в негативном контексте. Вероятно, виной всему то, что в Советском Союзе этот условный «метод» в один из исторических моментов был подвергнут жесткой критике. Действительно, нельзя сказать, чтобы русские формалисты «сняли все вопросы» относительно объективации гуманитарного знания. Однако благодаря их разработкам гуманитарная мысль совершила качественный рывок в своем развитии. И структурализм, конечно, развивался, опираясь на достижения русского формализма. Да и в целом западная гуманитаристика прошлого и нынешнего века немыслима без находок русских формалистов.

Что же они предложили? Как понятно уже из названия этой научной школы, они посчитали, что к смыслу творческого произведения нужно «пробиваться» через его форму. Один из ведущих теоретиков нового подхода Б.М. Эйхенбаум в работе «Теория формального метода» писал: «Понятие „формы“ явилось в новом значении – не как оболочка, а как полнота, как нечто конкретно-динамическое, содержательное само по себе, вне всяких соотносительностей» [5]. 

Один из важнейших моментов в исследованиях русских формалистов – выявление специфики художественного высказывания по отношению к нехудожественной действительности. Проще говоря – специфика искусства как особо рода человеческой деятельности, в корне отличной от других объектов (например, естественного языка). Сегодня знание о русских формалистах, пожалуй, не соответствует их вкладу в развитие мировой гуманитаристики. Начав с художественной литературы, эти ученые вышли в целом на темы соотнесения искусства и действительности, рассмотрев искусство как особый прием, во многом изменив подход к гуманитарному знанию, приблизив его к точным наукам.

И в решении этой проблемы, быть может, самым важным открытием был метод, предложенный советским ученым Владимиром Проппом. Он сумел подойти к фольклорному произведению с точки зрения «расчленяющей» и классификационной. То есть он взял огромную массу фольклорных произведений (в первую очередь волшебную сказку) и «кристаллизовал» их сюжеты, найдя структурное сходство во множестве разных с виду текстов. Классификация, произведенная Проппом, выявила, что в фольклоре (здесь – в волшебных сказках) присутствует конечное число сюжетов, конечное число сюжетных мотивов (то есть событий), конечное число героев и их сюжетных функций. Все эти открытия были изложены в фундаментальном труде Проппа «Морфология волшебной сказки». В.Я. Проппу относительно повезло. Его опередившие свое время труды, пусть и не сразу, но были замечены на Западе. Чего, допустим, нельзя сказать о сотворившем революцию в области литературоведения А.Н. Веселовском. Причем труды его появились еще в XIX веке! Но до сих пор Веселовский по большому счету на Западе не прочитан…

Но вернемся к структурализму. Его безусловным достижением было углубление формального, точнонаучного подхода к объектам культуры, в частности, к текстам. Однако структурный, «расчленяющий» анализ нередко упускает из виду социальное и историческое бытие текста. Иными словами, погружаясь в структуру, забывает, почему она возникла, в каких исторических и социальных условиях. В этой связи главное обвинение в адрес структурализма – в неисторичности. Американские ученые сразу отметили эту черту модного течения, указав также и на отмеченную выше запутанность структурализма как научно-философской системы. Таким образом, нападки на структурализм начались еще в 60-70-е годы ХХ века.

Шло время, структурализм закончился, породив постструктурализм, одновременно с этим накапливались и аргументы простив данного направления. Например, в 1997 году известный американский лингвист Алан Тимберлейк в соавторстве с живущим тогда в США лингвистом Виктором Живовым написали статью «Расставаясь со структурализмом (Тезисы для дискуссии)», в которой подвергли системной критике модное течение в филологии и философии. Для неискушенного читателя статья покажется трудной, однако главный вывод ее понятен и из названия. Исследователи указывают: «Недостаточность, ограниченность и догматичность структурализма уяснялись в научном сознании лишь постепенно, и этот процесс никак нельзя считать завершившимся» [6]. В этой работе снова – указания на ограниченность структурализма, его отрыв от социальной и исторической реальности.

Тем не менее, постструктурализм оказал некоторое влияние и на американскую философскую, филологическую, семиотическую и т.д. мысль. Энциклопедии называют даже имена американских постструктуралистов, например, это Джудит Батлер, Кэти Акер и др. Но в отличие от респектабельных ученых-гуманитариев Франции, создававших новое течение в философской мысли в университетских кабинетах, эти дамы все-таки более маргинальны, они связаны с политикой, медиа, с продвижением идеологических установок (например, идей феминизма). А вот американский научный истеблишмент часто воспринимает идеи постструктуралистов в штыки, особенно доставалось новому веянию от мыслителей консервативного толка, которые критиковали структурализм и постструктурализм за ненаучность, «размытость». В среде американских интеллектуалов даже появилось выражение, построенное на игре слов: «frog fog» («жабий туман», или «лягушачий туман»). Здесь имеется в виду то, что словеса новых властителей дум (Бодрийяра, Делеза, Гваттари, Барта, Кристевой, Лакана и др.) очень туманны, трудны для понимания. Ну а почему «лягушачий» – понятно: общеизвестно, что французы едят лягушек, а структурализм – это в основном детище французских филологов и философов.

Вот как об этом рассказывает Дидье Эрибон, исследователь творчества одного из крупнейших структуралистов Мишеля Фуко: «Осень 1983-го: последняя поездка, и снова в Беркли. Фуко приглашен отделениями французского языка и философии. Хотя большинство американских философов, видя, что он оторвался от них на огромное расстояние, его не признают. Frog fog – так отзывается местная знаменитость о французской мысли; Восхитительная по своей лаконичности формула, не поддающаяся переводу. Но все же попробуем. Она означает примерно следующее: “туман лягушатников”. Иначе говоря, французская философия “континентальна”, то есть туманна, и специалисты по логике и теории языка причисляют ее к “литературе”, к традиции Бергсона и Сартра, чтобы затем смахнуть одним мановением руки. Фуко слушают главным образом студенты-историки…» [5].

Обратим внимание на это сообщение: никто из философов и филологов не пришел на лекцию весьма медийного в Европе ученого Мишеля Фуко. Это показатель отношения американской гуманитаристики к структурализму и постструктурализму. Наверное, здесь играет роль не только научная полемика, но и даже в какой-то степени зависть: при всех недостатках структурализма он всё же сформировал определенную научную традицию, ставшую важным интеллектуальным ресурсом для целого ряда наук: философии, филологии, этнографии, семиотики, а также того, что на Западе называют interart studies (междисциплинарные исследования).

Повторим, что структурализм был весьма моден, он смог преодолеть даже скепсис идеологизированного советского литературоведения, которое хотя и не полностью, но все же признавало значимость французской научной школы структурных исследований. А вот американская научная общественность в основной своей массе структурализм не приняла. И это интересный «раскол» внутри западной научной традиции, в которой обычно ученые умеют находить методологические компромиссы. Тем не менее, французский структурализм нашел свое место в западной философии, и сегодня уже, можно сказать, стал классической научной и философской парадигмой, споры вокруг которой не утихают.