РАБОВЛАДЕНИЕ В США: СЕВЕР ПРОТИВ ЮГА

Аннотация. После завоевания в конце XVIII века независимости и образования США аморфная американская федерация допускала самостоятельный выбор штатами пути своего развития. Законодательные собрания штатов могли разрешать или запрещать рабовладение на своей территории. В любом случае результаты для афроамериканцев были негативными. Южные штаты с рыночной плантаторской экономикой все сильнее стагнировали, военно-административный контроль ужесточался, а на Севере усиливались расовые предрассудки, и возникала фактическая сегрегация чернокожего населения. Дальнейшее развитие американского общества требовало устранения этой архаичной аномалии.

Введение

В XVIII–XIX веках развитие Соединенных Штатов Америки проходило в тесном взаимодействии европейских иммигрантов и рабов-афроамериканцев – потомков невольников, привезенных из Черного континента. Рабовладение стало одним из самых парадоксальных явлений в истории США и оказало глубочайшее влияние на развитие американского общества. Северная Америка предоставила европейским колонистам идеальную площадку для самых разнообразных социальных и экономических экспериментов. В XVII–XVIII веках огромные малонаселенные пространства с богатейшими природными ресурсами давали возможности для многочисленных «проб и ошибок». Одним из самых грандиозных экспериментов в мировой истории стал массовый ввоз в американские колонии африканских рабов. В результате в северных и южных штатах возникли альтернативные модели развития. Расовые проблемы обострялись и на Севере, и на Юге.

В северо-восточной Новой Англии рабов было относительно мало, а пуританская мораль диссентеров требовала ежедневного труда во имя Господа. На Юге потомки английской аристократии со своей феодальной рыцарской культурой были свободны от подобных ограничений, когда создавали плантаторские хозяйства. После завоевания независимости в первой половине XIX века в северных штатах афроамериканцы получили политические свободы и гражданские права. Начавшаяся индустриализация со свободным рынком наемной рабочей силы привела к опережающему развитию Севера. В консервативных южных штатах в расовых отношениях нарастало напряжение и взаимная ненависть. Расхождение и противопоставление двух рас угрожало остановить работу «плавильного тигля», в котором рождалась американская нация [1; 4; 5; 6; 9].  

Расовая сегрегация

Американские мыслители-просветители хорошо знали, что рабство – это зло, противоречащее главной ценности «Града на холме» – свободе. Сформировавшаяся в XVII–XVIII веках в южных штатах община потомков выходцев из Африки к моменту завоевания независимости США стала объективной реальностью и требовала выработки определенной политики. В своих «Виргинских заметках» (1784) просветитель, рабовладелец и один из «отцов-основателей» американской государственности Томас Джефферсон признавал расовое неравенство белых и черных, негативно отзывался об интеллекте и морали рабов, но также сокрушался и о нравственной деградации плантаторов.

Одна из политических аксиом гласит: всякая власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно. Отношение к другому человеку, как к вещи, создавало ощущение вседозволенности и безнаказанности. Африканские рабы не только работали на плантациях, но и обслуживали домашние хозяйства. Женщины подвергались не только экономической, но и сексуальной эксплуатации. В новых поколениях афроамериканцев становилось все больше мулатов – детей рабынь и их хозяев. В начале XIX века рабы получили право на отдельное жилье и создание семей, но постоянная угроза вмешательства хозяев делала их семейную жизнь шаткой и призрачной. Джефферсон хорошо осознавал величину ментальной, экономической и социальной дистанции между белыми и черными. Мыслитель также видел рост взаимного отчуждения и ненависти между двумя расами. Не надеясь на возможность ассимиляции, будущий президент США полагал, что проблему удастся решить, выселив негров из Северной Америки на какой-нибудь остров в Карибском море [2, с. 235–236].

Французский аристократ и интеллектуал Алексис де Токвиль после своего путешествия по Северной Америке в 1831–1832 годах проанализировал предпосылки возникновения и закономерности развития американского рабовладения во всемирно-историческом контексте. Мыслитель считал, что древнее и современное рабство похоже только внешне, но глубоко различается в своей сущности, и самое главное, приводит к различным последствиям. В античности свободные и рабы часто принадлежали к одной и той же этнической группе. Они работали не только на плантациях, но и во всех сферах общественного производства. Люди теряли свободу из-за невыплаченных долгов или других жизненных катастроф. Победа Афин, Спарты или любого другого греческого полиса в какой-либо войне обязательно сопровождалась захватом и порабощением побежденных из всех социальных слоев.  

В Римской империи рабы также не обязательно были «варварами». Выходцы из Греции или Малой Азии часто превосходили хозяев по своей профессиональной квалификации и моральному уровню. Рабы оставили значительный след в античной культуре. Греческий баснописец Эзоп, живший в VI веке до н.э., был рабом, а его сюжеты позже перерабатывали Жан де Лафонтен и Иван Андреевич Крылов. По преданию, за насмешки над знатью язвительного стихотворца сбросили в пропасть. Римский комедиограф Публий Теренций (195–159 годы до н.э.) также был рабом-вольноотпущенником. В Древнем мире освобождение раба очень быстро приводило к исчезновению следов рабства, т.к. он мало отличался от свободных людей.   

В Европе и Северной Америке в Новое время действительное неравенство, определяемое  имущественным состоянием или законом, дополнилось мнимым неравенством, основанном на нравах. Де Токвиль полагал, что «от природы человеку свойственно предвзятое и пренебрежительное отношение к тому, кто еще недавно стоял ниже его на общественной лестнице». Если в древности самым трудным делом было изменение законов, то в современности столь же трудно изменить нравы. Это объясняется тем, что нематериальное различие рабов и свободных соединилось с материальным (антропологическим) различием европейской и африканской расы. Все негры были захвачены силой и доставлены в Соединенные Штаты работорговцами, а их дети в момент рождения получали внешние признаки своего неравного статуса. По выражению Токвиля, «закон может отменить рабство, но один Бог способен стереть его следы» [8, с. 253].

Великая Французская революция ценой якобинского террора и хаоса наполеоновских войн уничтожила в Европе сословные перегородки между людьми одной французской нации и европейской расы. Но де Токвиль видел, «с какой мукой аристократические сословия смешиваются с народными массами, к каким крайним мерам они прибегают, чтобы сохранять воображаемые границы, которые отделяют их от народа». Еще труднее и сложнее представлялась ассимиляция белых и черных иммигрантов в США. Мыслитель заметил, что «до сих пор повсюду, где сила была на стороне белых, они держали негров в унижении и рабстве. Там, где верх брали негры, они уничтожали белых». 

В начале 1830-х гг. реальные отношения между расами в полной мере выявлялись в северных штатах, где афроамериканцы формально получили гражданское равноправие и где в открытом виде проявились расовые предрассудки и стереотипы. Де Токвиль отметил, что парадоксальным образом получение гражданских прав и свобод усилило дискриминацию и «вытолкнуло» бывших рабов из американского общества. По его выражению, «в то время, как неравенство упраздняется законом, оно укореняется в нравах».

В день выборов негры в Нью-Йорке, Чикаго или Бостоне могли прийти на избирательные участки только с риском для жизни и фактически отстранялись от выборов. Закон разрешил белым вступать в браки с неграми, но общественное мнение считало это позором, и подобные браки все еще являлись исключениями из правил. Негры могли жаловаться в суды на притеснения и дискриминацию, но их жалобы разбирали белые судьи, и на справедливые решения истцам рассчитывать не приходилось. По закону афроамериканец мог быть присяжным заседателем, но общественное мнение создавало тысячи препятствий для выполнения этой важной и почетной гражданской роли.

Юридическое равноправие не устранило социальную дискриминацию. Дети негров не могли учиться в одной школе с детьми иммигрантов-европейцев. В больницах пациенты лежали в отдельных палатах, Богу молились в своих храмах, а умерших хоронили на собственных кладбищах. Внимательный французский наблюдатель одним из первых отметил появление в США отдельных «негритянских церквей». По его замечанию, «хотя двери рая для них не закрыты, неравенство сохраняется и на краю могилы. Негров хоронят в стороне от белых, и даже смерть, настигающая в равной степени всех, не уравнивает их в правах с белыми» [8, с. 253–254].

Парадоксальным образом в рабовладельческих штатах белые меньше чуждались общения с неграми, жили в одних усадьбах (хотя и в разных условиях), вместе работали (одни выращивали и собирали хлопок, а другие надзирали) и развлекались (хозяева снисходительно наблюдали за песнями и плясками своих рабов). Де Токвиль со своей тонкой проницательностью отмечал: «Законы, касающиеся негров, там суровы, но обычаи проникнуты мягкостью и терпимостью. На Юге хозяин не боится возвышать раба, так как знает, что при желании он всегда сможет поставить его на место. На Севере же четких границ, отделяющих униженную расу от белых, не существует, и белые из страха возможного смешения с чернокожими стараются держаться от них подальше».

Де Токвиль видел, что расовые предрассудки распространяются и на гендерные отношения, вступая в причудливые и парадоксальные отношения с пуританской моралью: «на Севере гордыня заглушает самые бурные человеческие страсти. Американец с Севера, быть может, и согласился бы вступить в любовную связь с негритянкой, если бы по закону она не могла надеяться взойти на его брачное ложе. Но поскольку она может стать его супругой, он испытывает к ней отвращение и избегает ее» [8, с. 255].

Янки-буржуа и плантаторы-аристократы

Алексис де Токвиль установил и доказал, что ликвидация рабовладения необходима не столько чернокожим, сколько белым американцам, как по экономическим, так и по этическим причинам. Французский интеллектуал так же, как и практичные янки, прекрасно видел, что свободный труд гораздо производительнее, чем принудительный. Наемному рабочему было необходимо платить, но он работал быстрее и качественнее. Он продавал свой труд, но работодатель покупал его только при необходимости, тщательно рассчитывая свои издержки. Раб не мог требовать деньги за свой труд, но его было нужно постоянно кормить, одевать, обувать и размещать в каком-то жилье. В издержки плантатора также входило содержание жены и детей своего «бесплатного» работника.

В старости раб терял способность к труду, начинал часто болеть и становился обузой для своего хозяина. Но даже в древности выбрасывание рабов-стариков на улицу, их нищенство и голодная смерть осуждалась нормами морали. В Новое время в американском обществе это стало тем более недопустимым. Аристократическая мораль требовала патерналистского отношения к зависимым людям. Распространение христианской морали стало одним из главных факторов, подорвавшим основы античного рабовладения. Если раннее христианство на первое место ставило интересы раба, то современное христианство также заботилось и о морали хозяев. В борьбе аболиционистов против рабовладения моральные заповеди и материальные выгоды больше не вступали в противоречие.

Рабовладельцы в сравнении с буржуа в меньших размерах, но постоянно тратили деньги на содержание рабов. Де Токвиль констатировал: «и белый, и чернокожий работают не бесплатно: свободный рабочий получает зарплату, раба воспитывают, кормят, одевают, за ним ухаживают… Рабочему его зарплата выдается сразу, отчего создается впечатление, что обогащается только получатель. В действительности же раб стоит дороже рабочего, а его работа менее производительна» [8, с. 256].

Рабовладение впервые проявило свою экономическую несостоятельность в северных штатах американского Юга, где в XVIII веке было распространено выращивание табака. По мере распространения табачных плантаций в Южной Европе, на Ближнем Востоке и в Северной Африке мировые цены на этот вредный продукт снижались, в то время как стоимость рабов оставалась прежней или увеличивалась. В Пенсильвании, Мэриленде и Виргинии плантаторы разорялись или сдавали свои земли в аренду свободным фермерам. Не случайно именно Виргиния стала первым южным штатом, в котором начались дискуссии об отмене рабовладения.

Путешествуя в 1831 году по реке Огайо, де Токвиль лично наблюдал контраст между стагнирующим левобережным штатом Кентукки, где было разрешено рабовладение и динамично развивающимся правобережным Огайо, в котором принудительный труд был запрещен. В штате Огайо главной целью белых американцев стало материальное благосостояние, и они получили множество возможностей для применения своей энергии и способностей. По мнению де Токвиля, «их страсть к обогащению выходит за пределы обычного человеческого корыстолюбия… томимые желанием разбогатеть, они отважно вступают на любой путь, который открывает пред ними судьба… они одинаково упорны в труде и в преодолении опасностей… разнообразие их талантов восхитительно, а их жажда наживы близка к героизму».

Свободные американцы в Кентукки, в отличие от сограждан на другом берегу реки, не обладали пуританской трудовой этикой и поэтому деградировали и в моральном, и в интеллектуальном смысле. Внешний блеск плантаторской жизни часто скрывал пороки и бессодержательную пустоту существования рабовладельцев. Рабовладение не только мешало южанам обогащаться, но и лишало их стремления к тому, что составляло основу «американской мечты». Французский путешественник писал, что плантаторы «равно презирают как работу, так и всякое дело, для успеха которого она необходима. Они живут в праздности и достатке и обладают вкусами ничего не делающих людей. Деньги не имеют для них большой цены, они не столько стремятся к богатству, сколько к веселью и удовольствиям и тратят на них энергию, которой их соседи находят другое применение. Они страстно любят охоту и войну, умеют обращаться с оружием, им нравятся физические упражнения, требующие большой силы и ловкости. С юных лет они привыкают рисковать жизнью в поединках» [8, с. 256–257].

Де Токвиль увидел на американском Юге возродившуюся копию французской аристократии, бесславно погибшей в Великой французской революции. Но американские плантаторы были гораздо сильнее своих американских визави. Они сумели дать бой своим противникам с севера, потерпели жестокое поражение, но выжили и оказали сильнейшее влияние на развитие Юга в ходе «реконструкции». Маргарет Митчелл в легендарном бестселлере «Унесенные ветром» писала об уроженцах Северной Джорджии, быт и нравы которых она прекрасно знала: «здесь [на фронтире американского Юга – авт.] в людях бурлила невиданная энергия и сила, Они отличались легким и веселым нравом, были добры, великодушны, любезны и в то же время необычайно упрямы, вспыльчивы и жизнестойки. На побережье мужчины гордились умением не утрачивать самообладания и хороших манер в любых обстоятельствах – будь то поединок или кровная месть, – тогда как здесь все проявляли необузданность и склонность к бешеным выходкам. Жизнь на побережье была окрашена в мягкие ровные тона. Здесь она бурлила – молодая, неукрощенная, жадная» [6, с. 81].

Маргарет Митчелл устами Ретта Батлера точно определила соотношение сил Севера и Юга, которое предопределило исход их противоборства в Гражданской войне. Один низ главных героев «Унесенных ветров» ответил самонадеянным южанам-аристократом, собиравшихся разбить «мошенников-янки» за один месяц и уверенных в том, что на поле боя один южанин стоит двадцати северян. Батлер рассказал о своем пребывании в северных штатах: «я видел тысячи иммигрантов, готовых за кусок хлеба и несколько долларов сражаться на стороне янки, я видел заводы, фабрики, верфи, рудники и угольные копи – все то, чего у нас нет. А у нас есть только хлопок, рабы и спесь. Это не мы их, а они нас разобьют в один месяц» [6, с. 146–147].

Аристократическая культура южан делала их идеально подходящими для военной службы, которой чурались северяне-янки. Не удивительно, что офицерский корпус армии конфедератов был более квалифицированным и в начальный период войны сумел одержать ряд значительных побед. Но в войне на истощение аграрная экономика Конфедерации, отрезанная флотом северян от внешних рынков, не могла обеспечить вооруженные силы оружием и снаряжением. Рабовладельческий Юг был обречен.

Заключение

Томас Джефферсон еще до завоевания независимости предсказал обострение расовой проблемы в американском обществе. В первой половине XIX века свободный фонд земель для аграрной колонизации позволял совмещать фермерское и плантаторское хозяйство. Федеральный центр позволял штатам выбирать модель развития – запрещать или разрешать рабовладение. Но в это время Алексис де Токвиль, как и основоположники политэкономии, убедительно доказали преимущества свободного наемного труда в сравнении с рабским принудительным. Плантаторские хозяйства в южных штатах с каждым десятилетием становились все более очевидной аномалией, существовавшей исключительно за счет благоприятной внешнеэкономической конъюнктуры. Индустриальная революция в Великобритании и странах континентальной Европы вызвала скачкообразный рост на хлопок – главный экспортный товар американского Юга.

Но рабовладение и на Юге, и на Севере создавало все больше проблем. В южных штатах удерживать рабов в повиновении было возможно только с помощью вооруженной силы и жесткого полицейского контроля. Аболиционисты из северных штатов оказывали материальную и организационную помощь рабам в бегстве с плантаций. Политики и интеллектуалы, признав невозможность ассимиляции афроамериканцев, оказались в тупике. Депортация рабов обратно в Африку или в Вест-Индию была простейшим, но совершенно неосуществимым решением. Но и на Севере отношения между белой и черной расами были далеко не безоблачными. Де Токвиль точно определил предпосылки появления и подметил все основные характеристики взаимной расовой неприязни и отчуждения. Дальнейшее развитие американского общества требовало отмены рабовладения – разрыва «великой цепи» между расами. Это не уничтожило сегрегацию и дискриминацию, но создало предпосылки для борьбы с этими социальными язвами на новой ступени развития.